В Государственном академическом театре имени Моссовета прошла премьера обновлённой «Чайки» Антона Чехова в постановке народного артиста РСФСР Андрея Кончаловского. Спектакль стал четвёртым в чеховском цикле режиссёра — ранее он уже выпустил «Вишнёвый сад», «Три сестры» и «Дядю Ваню».
Третье обращение к пьесе: что изменилось
Андрей Кончаловский ставит «Чайку» уже в третий раз. В 1987 году — в парижском «Одеоне», в 2004-м — на сцене Театра имени Моссовета. Тогда роли Нины Заречной и Кости Треплева исполнили заслуженные артисты России Юлия Высоцкая и Алексей Гришин.
Спустя более 20 лет режиссёр вернулся к этой пьесе, но актёры теперь играют других персонажей. Высоцкая предстаёт в образе Ирины Аркадиной, а Гришин — Бориса Тригорина.
«В этом есть некая чеховская мысль, — говорит Юлия Высоцкая. — Антон Павлович каким-то образом эти четыре характера объединил в муке творчества, в этом непростом пути людей, которые имеют отношение к искусству».
Алексей Гришин признаётся: «Мне интересно играть Тригорина после Треплева, ведь это уже другой человек, с другими задачами, с другими жизненными порывами. Я вспоминаю что-то из прошлой версии спектакля, но играю уже иного человека».
Магия чеховского текста: «Люди должны уходить со слезами»
Режиссёр объясняет свой подход к классике: «Я преклоняюсь перед Антоном Павловичем, готов каждый день пробовать и пытаться его понять. Мне главное, чтобы меня как зрителя волновало то событие, которое происходит на сцене. Магия пьес Чехова в этом смысле — огромное испытание для артистов, для режиссёра, для театра».
Кончаловский ставит перед собой чёткую задачу: «Важно сделать эту пьесу так, чтобы люди уходили со слезами, с восторгом и говорили, как это здорово. Не надо нового — сделать бы старое так, чтобы люди плакали».
Сценография как отдельное высказывание
Оформлял спектакль сам Кончаловский. Занавес открывается, и зритель оказывается словно на берегу озера: на волнах покачивается пристань, вдалеке — берег, который то едва освещается, то утопает в солнечных лучах.
Пристань превращается в импровизированную дачную сцену. Нина Заречная в исполнении Глафиры Лебедевой читает монолог из пьесы Треплева, скрытая под белой вуалью. Героиню окутывает туман, луна делает её невесомой, почти неземной — будто готовой взлететь, как чайка.
В первом отделении Нина — возвышенная и мечтательная душа. Во втором действии эту нежную птицу подстреливает судьба: она предстаёт сильной, стойкой женщиной, пережившей тяжёлые испытания.
Взросление как неизбежность: Аркадина без права на слабость
Юлия Высоцкая описывает свою героиню: «Моя Аркадина — это сила и очень твёрдый стержень, человек, который построил свою жизнь сам, никогда ни у кого ничего не просил, всегда находится в позиции дающего. Ей очень тяжело, потому что она женщина, которая не имеет права быть слабой. У неё нет возможности быть слабой, и поэтому она всё тащит на себе».
Алексей Гришин видит Тригорина иначе: «Тригорин — одиночество. Одиночество творческого человека. Глубокое, глобальное. Он прежде всего человек. Ему я сочувствую, сопереживаю, люблю и ненавижу — всё вместе».
Артисты этой сменой ролей олицетворяют путь взросления — неизбежного превращения в старшее поколение, которое их прежним героям казалось таким далёким и чуждым.
Тотальное безразличие и неожиданный финал
Режиссёр делает финал ещё пронзительнее. В глубине сцены Аркадина безмятежно разговаривает, смеётся и играет, пока на переднем плане Дорн (Евгений Ратьков) сообщает Тригорину страшную весть. Через считаные секунды всё разрушится.
«Чехов открыл в русской культуре новую драматургию, — объясняет Кончаловский. — Как он говорил, “люди сидят, пьют чай, а за горизонтом рушатся миры”. Это очень точное определение большого искусства — извлечь драгоценное из ничтожного. Чехов совершил величайшее открытие — можно писать пьесы ни о чём».
В спектакле люди живут рядом, но не видят друг друга, не слышат боли, погружённые в круговорот будничных дел и чаепитий. Аркадина заливается смехом, а её сын не справляется с жизнью. И в этом всеобщем безразличии — глубочайшая трагедия.
«Я пытаюсь в очередной раз разгадать тайну “Чайки”, — признаётся режиссёр. — Каждое великое произведение имеет тайну. И если эту тайну удаётся разгадать — когда зритель приходит домой и говорит, что посмотрел пьесу Чехова и ему понравилось, — всё, больше ничего не надо. Словами не выразить чувства. Это как музыка. Я отношусь к Чехову как к великому композитору, которого пытаюсь продирижировать».